Авдюхин пруд, возле которого Наталья назначила свидание Рудину, давно перестал
быть прудом. Лет тридцать тому назад его прорвало, и с тех пор его забросили.
Только по ровному и плоскому дну оврага, некогда затянутому жирным илом,
да по остаткам плотины можно было догадаться, что здесь был пруд. Тут же
существовала усадьба. Она давным-давно исчезла. Две огромные сосны напоминали
о ней; ветер вечно шумел и угрюмо гудел в их высокой, тощей зелени... В
народе ходили таинственные слухи о страшном преступлении, будто бы совершенном
у их корня; поговаривали также, что ни одна из них не упадет, не причинив
кому-нибудь смерти; что тут прежде стояла третья сосна, которая в бурю повалилась
и задавила девочку. Все место около старого пруда считалось нечистым; пустое
и голое, но глухое и мрачное даже в солнечный день, оно казалось еще мрачнее
и глуше от близости дряхлого дубового леса, давно вымершего и засохшего.
Редкие серые остовы громадных деревьев высились какими-то унылыми призраками
над низкой порослью кустов. Жутко было смотреть на них: казалось, злые старики
сошлись и замышляют что-то недоброе. Узкая, едва проторенная дорожка вилась
в стороне. Без особенной нужды никто не проходил мимо Авдюхина пруда. Наталья
с намерением выбрала такое уединенное место. До него от дома Дарьи Михайловны
было не более полуверсты.
Солнце уже давно встало, когда Рудин пришел к Авдюхину пруду; но невеселое
было утро. Сплошные тучи молочного света покрывали все небо; ветер быстро
гнал их, свистя и взвизгивая. Рудин начал ходить взад и вперед по плотине,
покрытой цепким лопушником и почернелой крапивой. Он не был спокоен. Эти
свидания, эти новые ощущения занимали, но и волновали его, особенно после
вчерашней записки. Он видел, что развязка приближалась, и втайне смущался
духом, хотя никто бы этого не подумал, глядя, с какой сосредоточенной решимостью
он скрещивал руки на груди и поводил кругом глазами. Недаром про него сказал
однажды Пигасов, что его, как китайского болванчика, постоянно перевешивала
голова. Но с одной головой, как бы она сильна ни была, человеку трудно узнать
даже то, что в нем самом происходит... Рудин, умный, проницательный Рудин,
не в состоянии был сказать наверное, любит ли он Наталью, страдает ли он,
будет ли страдать, расставшись с нею. Зачем же, не прикидываясь даже Ловласом,
- эту справедливость отдать ему следует, - сбил он с толку бедную девушку?
Отчего ожидал ее с тайным трепетом? На это один ответ: никто так легко не
увлекается, как бесстрастные люди. Он ходил по плотине, а Наталья спешила
к нему прямо через поле, по мокрой траве.
- Барышня! барышня! вы себе ноги замочите, - говорила ей ее горничная Маша,
едва поспевая за ней.
Наталья не слушала ее и бежала без оглядки.
- Ах, как бы не подсмотрели нас! - твердила Маша. - Уж и тому дивиться надо,
как мы из дому-то вышли. Как бы мамзель не проснулась... Благо, недалеко...
А уж они ждут-с, - прибавила она, увидев внезапно статную фигуру Рудина,
картинно стоявшего на плотине, - только напрасно они этак на юру стоят -
сошли бы в лощину.
Наталья остановилась.
- Подожди здесь, Маша, у сосен, - промолвила она и спустилась к пруду.
Рудин подошел к ней и остановился в изумлении. Такого выражения он еще не
замечал на ее лице. Брови ее были сдвинуты, губы сжаты, глаза глядели прямо
и строго.
- Дмитрий Николаич, - начала она, - нам время терять некогда. Я пришла на
пять минут. Я должна сказать вам, что матушка все знает. Господин Пандалевский
подсмотрел нас третьего дня и рассказал ей о нашем свидании. Он всегда был
шпионом у матушки. Она вчера позвала меня к себе.
- Боже мой! - воскликнул Рудин, - это ужасно... Что же сказала ваша матушка?
- Она не сердилась на меня, не бранила меня, только попеняла мне за мое
легкомыслие.
- Только?
- Да, и объявила мне, что она скорее согласится видеть меня мертвою, чем
вашей женою.
- Неужели она это сказала?
- Да; и еще прибавила, что вы сами нисколько не желаете жениться на мне,
что вы только так, от скуки, приволокнулись за мной и что она этого от вас
не ожидала; что, впрочем, она сама виновата: зачем позволила мне так часто
видеться с вами... что она надеется на мое благоразумие, что я ее очень
удивила... да уже я и не помню всего, что она говорила мне.
Наталья произнесла все это каким-то ровным, почти беззвучным голосом.
- А вы, Наталья Алексеевна, что вы ей ответили? - спросил Рудин.
- Что я ей ответила? - повторила Наталья. - Что вы теперь намерены делать?
- Боже мой! Боже мой! - возразил Рудин, - это жестоко! Так скоро!.. такой
внезапный удар!.. И ваша матушка пришла в такое негодование?
- Да... да, она слышать о вас не хочет.
- Это ужасно! Стало быть, никакой надежды нет?
- Никакой.
- За что мы так несчастливы! Гнусный этот Пандалевский!.. Вы меня спрашиваете,
Наталья Алексеевна, что я намерен делать? У меня голова кругом идет - я
ничего сообразить не могу... Я чувствую только свое несчастие... удивляюсь,
как вы можете сохранять хладнокровие!..
- Вы думаете, мне легко? - проговорила Наталья.
Рудин начал ходить по плотине. Наталья не спускала с него глаз.
- Ваша матушка вас не расспрашивала? - промолвил он наконец.
- Она меня спросила, люблю ли я вас.
- Ну... и вы?
Наталья помолчала.
- Я не солгала.
Рудин взял ее за руку.
- Всегда, во всем благородна и великодушна! О, сердце девушки - это чистое
золото! Но неужели ваша матушка так решительно объявила свою волю насчет
невозможности нашего брака?
- Да, решительно. Я уж вам сказала, она убеждена, что вы сами не думаете
жениться на мне.
- Стало быть, она считает меня за обманщика! Чем я заслужил это?
И Рудин схватил себя за голову.
- Дмитрий Николаич! - промолвила Наталья, - мы тратим попусту время. Вспомните,
я в последний раз вижусь с вами. Я пришла сюда не плакать, не жаловаться
- вы видите, я не плачу, - я пришла за советом.
- Да какой совет могу я дать вам, Наталья Алексеевна?
- Какой совет? Вы мужчина; я привыкла вам верить, я до конца буду верить
вам. Скажите мне, какие ваши намерения?
- Мои намерения? Ваша матушка, вероятно, откажет мне от дому.
- Может быть. Она уже вчера объявила мне, что должна будет раззнакомиться
с вами... Но вы не отвечаете на мой вопрос.
- На какой вопрос?
- Как вы думаете, что нам надобно теперь делать?
- Что нам делать? - возразил Рудин, - разумеется, покориться.
- Покориться, - медленно повторила Наталья, и губы ее побледнели.
- Покориться судьбе, - продолжал Рудин. - Что же делать! Я слишком хорошо
знаю, как это горько, тяжело, невыносимо; но посудите сами, Наталья Алексеевна,
я беден... Правда, я могу работать; но если б я был даже богатый человек,
в состоянии ли вы перенести насильственное расторжение с вашим семейством,
гнев вашей матери?.. Нет, Наталья Алексеевна; об этом и думать нечего. Видно,
нам не суждено было жить вместе, и то счастье, о котором я мечтал, не для
меня!
Наталья вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Рудин приблизился к ней.
- Наталья Алексеевна! милая Наталья! - заговорил он с жаром, - не плачьте,
ради бога, не терзайте меня, утешьтесь...
Наталья подняла голову.
- Вы мне говорите, чтобы я утешилась, - начала она, и глаза ее заблестели
сквозь слезы, - я не о том плачу, о чем вы думаете... Мне не то больно:
мне больно то, что я в вас обманулась... Как! я прихожу к вам за советом,
и в какую минуту, и первое ваше слово: покориться... Покориться! Так вот
как вы применяете на деле ваши толкования о свободе, о жертвах, которые...
Ее голос прервался.
- Но, Наталья Алексеевна, - начал смущенный Рудин, - вспомните... я не отказываюсь
от слов моих... только...
- Вы спрашивали меня, - продолжала она с новой силой, - что я ответила моей
матери, когда она объявила мне, что скорее согласится на мою смерть, чем
на брак мой с вами: я ей ответила, что скорее умру, чем выйду за другого
замуж... А вы говорите: покориться! Стало быть, она была права: вы точно,
от нечего делать, от скуки, пошутили со мной...
- Клянусь вам, Наталья Алексеевна... уверяю вас... - твердил Рудин.
Но она его не слушала.
- Зачем же вы не остановили меня? зачем вы сами... Или вы не рассчитывали
на препятствия? Мне стыдно говорить об этом... но ведь все уже кончено.
- Вам надо успокоиться, Наталья Алексеевна, - начал было Рудин, - нам надо
вдвоем подумать, какие меры...
- Вы так часто говорили о самопожертвовании, - перебила она, - но знаете
ли, если б вы сказали мне сегодня, сейчас: "Я тебя люблю, но я жениться
не могу, я не отвечаю за будущее, дай мне руку и ступай за мной", - знаете
ли, что я бы пошла за вами, знаете ли, что я на все решилась? Но, верно,
от слова до дела еще далеко, и вы теперь струсили точно так же, как струсили
третьего дня за обедом перед Волынцевым!
Краска бросилась в лицо Рудину. Неожиданная восторженность Натальи его поразила;
но последние слова ее уязвили е го самолюбие.
- Вы слишком раздражены теперь, Наталья Алексеевна, - начал он, вы не можете
понять, как вы жестоко оскорбляете меня. Я надеюсь, что со временем вы отдадите
мне справедливость; вы поймете, чего мне стоило отказаться от счастия, которое,
как вы говорите сами, не налагало на меня никаких обязанностей. Ваше спокойствие
дороже мне всего в мире, и я был бы человеком самым низким, если б решился
воспользоваться...
- Может быть, может быть, - перебила Наталья, - может быть, вы правы; я
не знаю, что говорю. Но я до сих пор вам верила, каждому вашему слову верила...
Вперед, пожалуйста, взвешивайте ваши слова, не произносите их на ветер.
Когда я вам сказала, что я люблю вас, я знала, что значит это слово: я на
все была готова... Теперь мне остается благодарить вас за урок и проститься.
- Остановитесь, ради бога, Наталья Алексеевна. умоляю вас. Я не заслуживаю
вашего презрения, клянусь вам. Войдите же и вы в мое положение. Я отвечаю
за вас и за себя. Если б я не любил вас самой преданной любовью - да боже
мой! я бы тотчас сам предложил вам бежать со мною... Рано или поздно, матушка
ваша простит нас... и тогда... Но прежде чем думать о собственном счастье...
Он остановился. Взор Натальи, прямо на него устремленный, смущал его.
- Вы стараетесь мне доказать, что вы честный человек, Дмитрий Николаич,
- промолвила она, - я в этом не сомневаюсь. Вы не в состоянии действовать
из расчета; но разве в этом я желала убедиться, разве для этого я пришла
сюда...
- Я не ожидал, Наталья Алексеевна...
- А! вот когда вы проговорились! Да, вы не ожидали всего этого - вы меня
не знали. Не беспокойтесь ... вы не любите меня, а я никому не навязываюсь.
- Я вас люблю!- воскликнул Рудин.
Наталья выпрямилась.
- Может быть; но как вы меня любите? Я помню все ваши слова, Дмитрий Николаич.
Помните, вы мне говорили, без полного равенства нет любви... Вы для меня
слишком высоки, вы не мне чета... Я поделом наказана. Вам предстоят занятия,
более достойные вас. Я не забуду нынешнего дня... Прощайте...
- Наталья Алексеевна, вы уходите? Неужели мы так расстанемся?
Он протянул к ней руки. Она остановилась. Его умоляющий голос, казалось,
поколебал ее.
- Нет, - промолвила она наконец, - я чувствую, что-то во мне надломилось...
Я шла сюда, я говорила с вами точно в горячке; надо опомниться. Этому не
должно быть, вы сами сказали, этого не будет. Боже мой, когда я шла сюда,
я мысленно прощалась с моим домом, со всем моим прошедшим, - и что же? кого
я встретила здесь? малодушного человека... И почему вы знали, что я не в
состоянии буду перенести разлуку с семейством? "Ваша матушка не согласна...
Это ужасно!" Вот все, что я слышала от вас. Вы ли это, вы ли это, Рудин?
Нет! прощайте... Ах! если бы вы меня любили, я бы почувствовала это теперь,
в это мгновение ... Нет, нет, прощайте!..
Она быстро повернулась и побежала к Маше, которая уже давно начала беспокоиться
и делать ей знаки.
- Вы трусите, а не я! - крикнул Рудин вслед Наталье.
Она уже не обращала на него внимания и спешила через поле домой. Она благополучно
возвратилась к себе в спальню; но только лишь переступила порог, силы ей
изменили, и она без чувств упала на руки Маше.
А Рудин долго еще стоял на плотине. Наконец он встрепенулся, медленными
шагами добрался до дорожки и тихо пошел по ней. Он был очень пристыжен...
и огорчен. "Какова?- думал он. - В восемнадцать лету... Нет, я ее не знал...
Она замечательная девушка. Какая сила воли... Она права; она стоит не такой
любви, какую я к ней чувствовал... Чувствовал?.. - спросил он самого себя.
- Разве я уже больше не чувствую любви? Так вот как это все должно было
кончиться! Как я был жалок и ничтожен перед ней!"
Легкий стук беговых дрожек заставил Рудина поднять глаза. К нему навстречу,
на неизменном своем рысачке, ехал Лежнев. Рудин молча с ним раскланялся
и, как пораженный внезапной мыслью, свернул с дороги и быстро пошел по направлению
к дому Дарьи Михайловны.
Лежнев дал ему отойти, посмотрел вслед за ним и, подумав немного, тоже поворотил
назад свою лошадь - и поехал обратно к Волынцеву, у которого провел ночь.
Он застал его спящим, не велел будить его и, в ожидании чая, сел на балкон
и закурил трубку.
Рудин :: I :: II
:: III :: IV :: V
:: VI :: VII :: VIII
:: IX :: X :: XI
:: XII :: Эпилог
